a_glazunov

Category:

Анатолий Глазунов (Блокадник). Учебник. "Русско-жидовский вопрос. Что делать русским".

Марина  Цветаева  (1892 – 1941) тоже употребляла ЖИДЫ

Не боялась употреблять слово  «жиды»   и  Марина Цветаева.
Об этом поведал в газете «День» (№ 46. 1992 год)   Станислав Грибанов в  подборке материалов  «Не черносотенец – горностай…»

Он  писал: «в конце  80-х  годов на книжном рынке появилось достаточно  много и «Сочинений», и «Избранных»  Марины Цветаевой.  Но вот деталь:  упорно не замечают почему-то  её «Вольный проезд». Очерк этот был  опубликован ещё в 1924  в Париже. И с тех пор нигде не появлялся.  У  нас, правда, проскочил  однажды в журнале  «Простор»: это казахи сделали  попытку вернуть России наследие поэта. Но подрезали тот очерк,  пригладили, причесали  тоже, видно, профессиональные мастера.

  Полностью,  без купюр, «Вольный проезд»  Марины Цветаевой удался в канун её  100-летия  да и то лишь в учебном пособии для студентов-словесников.

  Что  же до сих пор смущает и так настораживает издателей и составителей  цветаевских сборников? Что это за «проезд»  такой тревожный, в чём его   «вольности»?


Как то с пропуском отдела изобразительных искусств  Марина Цветаева отправилась в Тамбовскую губернию «для изучения  кустарных вышивок» - за пшеном. По дороге её чуть не выбросили    красноармейцы, потом выяснилось, что она попала в реквизиционный отряд,  и вот…   Привожу несколько строк из горестных зарисовок  осени 1918-го».  

«Станция   Усмань. 12-й час ночи.
Приезд.  Чайная. Ломящиеся столы.  Наганы, пулемётные ленты, сплошная кожаная  утварь. Веселы,  угощают. Мы,  чествуемые, все без сапог, - идя со  станции,  чуть не потонули…
Опричники: еврей со слитком золота на  шее, еврей-семьянин («если есть Бог, он мне не мешает, если нет – тоже  не мешает»), «грузин» с Триумфальной площади в красной черкеске, за  гривенник зарежет мать.
   Хозяйка (жена того опричника со слитком) –  маленькая (мизгирь!) наичернющая евреечка, «обожающая» золотые вещи и  шёлковые материи.
-   Это у вас платиновые кольца?
-   Нет, серебряные.
-   Так зачем же вы носите?  
-   Люблю.  
-   А золотых у вас нет?  
-   Нет, есть, но я вообще не люблю золота: грубо, явно…  
-   Ах, что вы говорите! Золото – это ведь самый благородный металл. Всякая война, мне Иося говорил, ведётся  из-за золота.
(Я мысленно: «Как и всякая революция!»)

Марина  Ивановна вспоминает, как за тридцать вёрст по стриженому полю ходила в  деревню ситец на крупу менять, как у «хозяйки» - жены Иоси Каплана,  руководившего  реквизиционным отрядом, посуду и полы в избе мыла; как   однажды «хозяйка» наклонилась над чем-то, и из-за пазухи у неё выпала   стопка золота, со звоном раскатившись по комнате…  

С реквизиции и  лжи, как Цветаева пишет – с разбоя «опричники» приходили усталые,   потные, злые.  «Мы с хозяйкой мигом  бросаемся накрывать. Суп с   петухом, каша, блины, яичница. Едят сначала молча. Под лаской масла и  сала лбы разглаживаются, глаза увлажняются. После грабежа – дележ  впечатлениями (вещественный дележ на месте)».
Однажды в разговор  вмешали Бога. «Кто начал – не помню, - пишет Марина Ивановна. – Помню  только свой голос: «Господи, если его нет – за что же вы его так  ненавидите?..»
И вот как повернулся для Цветаевой тот разговор.
«Левит. Это пережитки буржуазного строя. Ваши колокола мы перельём на памятники.
  Я. Марксу.
  Острый взгляд. Вот именно.

Я.  И убиенному Урицкому. Я, кстати, знала его убийцу. (Подскок.  Выдерживаю  паузу.) Как же – вместе в песок играли: Каннегиссер   Леонид.  
Левит. Поздравляю вас, товарищ, с такими играми!  
  Я (досказывая).  Еврей.
         Левит (вскипая). Ну, это к делу не относится!
         Тёща (не поняв).  Кого жиды убили?
         Я. Урицкого, начальника Петербургской Чрезвычайки.
Тёща.  Ну, значит, свои повздорили. Впрочем, это между жидами редкость, у них  это, наоборот, один другого покрывает, кум обжёгся – сват дует,  ей-Богу!  
Левит (ко мне). Ну и что же, товарищ, дальше?

Я. А дальше покушение на Ленина.  Тоже еврейка (обращаясь к хозяину, любезно). Ваша однофамилица – Каплан.
Левит (перехватывает ответ Каплана). И что же вы этим хотите  доказать?  

Я. Что евреи, как и русские, разные бывают.
Левит  (вскакивая). Я, товарищ, не понимаю: или я не своими ушами слышу, или  ваш язык не то произносит. Вы сейчас находитесь на реквизиционном  пункте, станция Усмань, у действительного члена РКП товарища  Каплана.  

  Я. Под портретом Маркса…  
  Левит. И тем не менее вы…
  Я.  И тем не менее я. Отчего же не обменяться мнениями?
Кто  из солдат. А это правильно товарищ говорит. Какая же свобода слова,  если ты и икнуть по-своему не  смеешь! И ничего товарищ особенного не  заявляли: только   что жид  жида уложил, это мы и без того знаем.

        Левит. Товарищ  Кузнецов, прошу вас взять своё оскорбление  обратно!
        Кузнецов. Какое такое оскорбление?
        Левит. Вы изволили выразиться про идейную жертву – жид?!
Кузнецов. Да вы,  товарищ, потише, я сам член Коммунистической партии, а  что я «жид» сказал – у меня привычка такая!  
Тёща  (Левиту). Да что ж это вы, голубчик, всхорохорились? Подумаешь –  «жид».  Да у нас вся Москва  жидом выражается – и никакие ваши декреты  запретные не помогут! Потому и жид, что Христа распял!

Левит.  Хрисс-та-а?!! – Как хлыст  полоснул. Как хлыстом полоснули. Вскакивает.  Ноздри горбатого носа пляшут. – Так вы вот каких убеждений, Так вы вот  за какими продуктами  по губерниям ездите!     (К свахе). Это и к вам,  товарищ,  относится! (Опять мне). Пропаганду вести? Погромы  подстраивать?  Советскую власть раскачивать! Да я вас!.. Да я вас в одну  сотую долю секунды…  

Сваха.  А не испугалась! А сын-то у меня  на что же? Самый что ни на  есть  большевик, почище вас будет! Ишь –  расходился! Вот только  Кольки моего нет, а то показал бы вам,  как на  почтенную вдову змеем шипеть!  Пятьдесят лет живу – такого страма…  
Хозяйка. Мадам! Мадам! Успокойтесь!  Товарищ Левит пошутил,  товарищ всегда так шутит!  Да сами посудите…  
Сваха   (отмахиваясь). И судить не хочу, и шутить не хочу. Надоела мне ваша  новая жизнь!  Был Николашка – были у нас хлеб да каша, а теперь за кашей  за этой – прости Господи!  - как пёс, язык высуня, 30 вёрст по грязи  омахиваем…».

  
В тот вечер Марина Цветаева познакомится  с «живым  Стенкой Разиным». Солдат, спасший знамя,  с двумя царскими Георгиями на  груди, тоже вот оказался  в отряде реквизиторов Каплана.  «После тёщ,  свах, пшен, помойных вёдер, наганов, Марксов – этот луч (голос),  ударяющий в эту синь (глаза!)», - напишет потом  Цветаева, а утром  ей  придётся спешно оставить и Разина, и отряд, и станцию Усмань…

«М.  И., сматывайтесь – и айда! Что вы здесь с тёщей наговорили? Полночи его  работал. Этот, в красной черкеске, в бешенстве!  Наврал, что вы и  с  Лениным, и с Троцким, что вы им все очки втирали, что вы тайно  командированы, чёрт знает, чего наплёл! Да иначе и не вывез бы!  Контрреволюция,  орёт, юдофобство…»  

Уже на девятом месяце   Великого Октября вожди его родили декрет о борьбе с антисемитизмом,  «Совет Народных комиссаров объявляет антисемитское движение  гибелью для  дела рабочей и крестьянской революции» - настораживал  документ. Вот   Марии Ивановне Цветаевой и пришлось так срочно ретироваться  после  «обмена  мнениями»  с реквизитором Иосей Капланом, далеко не всем  тогда  это удавалось…»

«Дом у Старого Пимена»… Очерк этот почти во всех советских изданиях выходил также  общипанным, повырезанным.  
  В  Ste-Genevieve-des Bois, в Русском доме была польская женская родня  Марины: три старушки – две двоюродных сестры  её матери (60 лет) и их  мать (83 лет).  Марина узнала об отце прадеда: Александр Бернацкий жил  118 лет. Прадед – Лука Бернацкий – жил 94 года.
 

«Зато все  женщины (все Марии, я – первая Марина) умирали молодые: прабабка  (графиня)  Ледуховская (я – её двойник), породив семерых детей, умерла  до 30 лет, моя бабушка Мария Лукинична  Бернацкая, - 22 лет, моя мать,  Мария Александровна Цветаева, - 34 лет. Многое и другое узнала, что  брат  моей  прабабки был кардиналом и даже  один из двух  кандидатов  папы. В Риме его гробница, та старушка (мне рассказывающая) видела.
 

А  про деда Мейна узнала, что он не только не был еврей (как сейчас, желая  меня «дискредитировать», пустили слух в эмиграции), а самый настоящий  русский немец, к  тому же редактор московской  газеты – кажется,  «Голос».
  …Узнала, что семья (с самого того 118-летнего  Александра) была страшно бедная, что «паныч» (прадед Лука), идя учиться в  соседнее  село к дьячку, снимал сапоги и надевал их только у входа в   деревню, а умер «при всех орденах» и с пенсией, «по орденам», в 6000  рублей.

  …Все они моим приездом были счастливы, очевидно, почуяв во мне свою, бернацкую, а не мейневскую («немцеву») кровь.
  Кстати,  в полной невинности, говорят – «жиды», а когда я мягко сказала, что в  моём муже есть еврейская кровь, -  та старая бабушка: «А жиды разные  бывают». Тут я не стала спорить».

  В 1941 году  в СССР,   в деревенском домике,   от тоски, одиночества и нищеты Марина  Ивановна Цветаева  повесилась.   

*****

Как видим, Марина Цветаева, хотя и писала  ЖИДЫ, но  уже  и робела, часто уже писала слово ЕВРЕИ.

(Продолжение следует)

Error

Anonymous comments are disabled in this journal

default userpic

Your reply will be screened

Your IP address will be recorded