Categories:

Анатолий Глазунов (Блокадник). Учебник. "Русско-жидовский вопрос. Что делать русским".

Куприн  Александр  Иванович   (1870 – 1938)  уже боялся, но иногда употреблял слово ЖИДЫ.

18  марта 1909 года русский писатель Александр Куприн послал из Житомира  письмо Ф. Д. Батюшкову. О существовании этого письма и его содержания в  течение 80 лет знали лишь десятки или сотни русских интеллигентов.   Из-за страха перед жидами Куприн сам при своей  жизни запретил это  письмо распространять, а после смерти Куприна в 1938 году уже  жидокоммунисты  тоже, естественно,  не разрешали публиковать это  письмо.  Русские люди об этом письме ничего не должны знать.   Лишь с 1989 года русские энтузиасты-националисты стали распространять  это письмо без оглядки на власть.  В 1991 году это письмо было  опубликовано в № 9 журнала «Наш Современник». Затем это письмо  опубликовали ещё несколько русских националистических газет. А в 1998  году это письмо  даже  опубликовал   в  № 44     своей коммунистической  газеты «Дуэль»,  её редактор Юрий  Мухин.  

 Письмо  Батюшкову Куприн написал в ответ  на вопли жидов против русского  писателя Чирикова, который, по выражению Куприна, даже «не куснул, а  лишь  немного  «послюнявил»  одного  бездарного  жидовского  писателя.  Тогда  почти  никто из  русских  писателей  и  критиков не выступил  открыто за русского писателя  Чирикова  и  против очередной  жидовской  наглости,  да  и  сам  Чириков  скоро  трусливо  стушевался .  
Сам   Куприн  тоже  побоялся  открыто  «куснуть»  жидов, он  «куснул»  их  только  в своём  воображении,  80  лет  жиды   этот  укус  не   чувствовали.  Лишь  после 1989 года Куприн  стал   кусать    жидов  из   гроба, но  Куприн   был  уже  вне  опасности, жиды  не  могли и не   могут   привлечь его   к уголовной  ответственности  по статье 282     «за разжигание  межнациональной  ненависти».  

Александр  Куприн  писал   Ф. Д. Батюшкову:

«Все   мы,  лучшие  люди  России  (себя  я  к  ним причисляю в самом-самом   хвосте),  давно уже бежим  под хлыстом  еврейского галдежа, еврейской   истеричности, еврейской  повышенной  чувствительности, еврейской   страсти  господствовать, еврейской   многовековой  спайки, которая   делает  этот  избранный  народ   столь же страшным  и сильным,  как стая  оводов, способных  убить  в  болоте  лошадь. Ужасно то, что  все  мы   сознаём  это, но во сто  раз  ужасней то, что мы  об этом  только   шепчемся в самой  интимной  компании  на ушко, а вслух  сказать  никогда  не решимся. Можно иносказательно  обругать  царя  и даже  Бога,  а   попробуйте-ка  еврея!?

Ого-го! Какой вопль и визг  поднимется   среди этих  фармацевтов, зубных врачей, адвокатов, докторов, и особенно   громко,  среди русских  писателей, ибо, как  сказал один  очень  недурной  беллетрист, Куприн:  каждый еврей родится на  свет  божий  с   предначертанной  миссией  стать   русским  писателем.  

Я помню, что ты  в Даниловском  возмущался, когда я, дразнясь, звал  евреев  ЖИДАМИ.     Я  знаю, что  Ты – самый  корректный, нежный, правдивый и щедрый   человек  во всём  мире  -   Ты всегда далёк  от мотивов  боязни, или  рекламы, или сделки. Ты  защищал  их интересы и негодовал  совершенно  искренне. И уж если   Ты  рассердился на эту банду  литературной   сволочи  - стало быть, охалпели  они  от  наглости.
И так же, как   Ты  и  я,  думают, но  не  смеют  об  этом  сказать,  сотни  людей».

«Твёрже,  чем в мой  завтрашний  день, верю в великое  мировое  загадочное   предначертание  моей страны и   в числе её  милых, глупых, грубых,  святых и цельных черт -  горячо люблю её безграничную  христианскую   душу. Но  я  хочу,  чтобы  евреи  были  изъяты  из  её  материнских   забот».   

«Один  парикмахер  стриг господина и вдруг, обкорнав  ему полголовы, сказал  «извините», побежал в угол мастерской  и стал   ссать  на обои, и, когда   его клиент окоченел  от изумления, фигаро  спокойно  объяснил: «Ничего-с. Всё равно завтра  переезжаем-с».  Таким   цирюльником  во  всех  веках  и  во  всех  народах  был  ЖИД    с  его грядущим  Сионом,  за которым  он всегда  бежал, бежит  и   будет  бежать,  как  голодная  кляча   за клочком  сена, повешенным   впереди  её  оглобель».

«Если  мы все люди  - хозяева земли,  то еврей -  всегдашний  гость».
«И   оттого-то  вечный  странник, - еврей, таким глубоким, но почти   бессознательным, привитым  5000-летней  наследственностью, стихийным   кровным  презрением  презирает всё  наше, земное. Оттого-то он так  грязен физически, оттого во всём  творческом у него работа  второго  сорта, оттого он опустошает  так зверски леса, оттого он равнодушен к  природе, истории, чужому  языку.  Оттого-то, в своём  странническом  равнодушии к судьбам   чужих  народов, еврей  так часто  бывает   сводником, торговцем  живым  товаром, вором, обманщиком, провокатором,  шпионом, оставаясь честным и чистым  евреем».

Бедный  русский  писатель  Куприн уже готов  согласиться  на жидовскую   экспансию во всех  сферах жизни и  не  проявлять  «никакого  русского   национализма».

«Но есть  одна – только одна область, в  которой  простителен  самый узкий  национализм.   Эта  область  родного   языка  и  литературы. А  именно к  ней  еврей   -  вообще  легко  ко  всему приспосабливающийся  -  относится  с  величайшей  небрежностью.
Кто станет  спорить  об  этом?   
Ведь   никто,  как  они, внесли и вносят  в прелестный  русский  язык  сотни   немецких, французских, польских, торгово-условных,  телеграфно-сокращённых, нелепых  и  противных слов. Они создали  теперешнюю  ужасную по языку нелегальную литературу и  социал-демократическую брошюрятину.  Они внесли  припадочную   истеричность и пристрастность  в критику и рецензию. Они же, начиная со  «свистуна» (словечко Льва Толстого)  М. Нордау, и кончая засранным  Оскаром  Норвежским, полезли в постель, в нужник, в столовую и в ванную   к  писателям.

Мало ли чего они ещё  не наделали  с  русским   словом. И наделали, и делают не со зла, и не нарочно, а из тех же   естественных  глубоких свойств  своей  племенной  души  - презрения,   небрежности, торопливости»  (Куприн  не понимал,  что многие    изменения  в  русском   языке  жиды  делали  и  сознательно).

«Ради   Бога,  избранный  народ!  Идите  в  генералы, инженеры, учёные,  доктора, адвокаты  - куда хотите! Но  не  трогайте  нашего  языка,   который  вам чужд, и который  даже  от  нас,  вскормленных им, требует  теперь  самого  нежного,  самого бережного  и  любовного отношения. А   вы  впопыхах  его  нам  вывихнули  и даже  сами  этого  не  заметили,  стремясь в свой  Сион.  Вы  его  обоссали,  потому   что  вечно   переезжаете на другую  квартиру, и у вас  нет  ни времени,  ни  охоты,   ни  уважения  для того, чтобы  поправить  свою ошибку.
И так, именно  так, думаем  в душе все  мы  -  не истинно, а  -  просто  русские   люди.  Но  никто  не  решился  и не  решится  сказать  громко  об   этом…  Не одна  трусость  перед  ЖИДОВСКИМ  ГАЛДЕНИЕМ  и перед   ЖИДОВСКИМ  МЩЕНИЕМ  (сейчас  же  попадёшь  в  провокаторы!)   останавливает нас,  но также  боязнь  сыграть  в  руку  правительству».

«Мысль  Чирикова ясна и верна, но как неглубока  и  несмела! Оттого она попала в  лужу  мелких, личных  счётов, вместо того,  чтобы  зажечься большим  и   страстным  огнём. И  ПРОНИЦАТЕЛЬНЫЕ   ЖИДЫ   мгновенно  поняли это  и заключили    Чирикова  в банку  авторской  зависти, и  Чирикову  оттуда  не выбраться.  

Они  сделали  врага  смешным. А  произошло  это именно  оттого, что Чириков  не укусил, а послюнил.  И мне очень жаль, что так неудачно  и жалко   вышло. Сам Чириков талантливее всех  их евреев вместе: Аша, Волынского,  Дымова, А. Фёдорова, Ашкенази  и Шолом-Алейхема, -  потому что иногда от  него  пахнет и землёй,  и травой, а  от  них  всего  лишь  ЖИДОМ.  А он  и себя  посадил, и дал  случай  ЖИДАМ   лишний  раз   заявить, что  каждый  из  них  не  только  знаток   русской  литературы  и  русской  критики,  но  и  русский  писатель, но   что нам  об  их  литературе  нельзя  и  судить».

«Эх!   Писали  бы  вы,  паразиты,  на  своём  говённом  жаргоне  и читали  бы   сами  себе  вслух  свои   вопли.  И  оставили  бы  совсем-совсем   русскую  литературу.  А  то  они  привязались  к  русской  литературе,   как  иногда   к  широкому,  умному,  щедрому,  нежному  душой,  но  чересчур  мягкосердечному  человеку  привяжется  старая,  истеричная,   припадочная  блядь,  найденная  на  улице,  но  по  привычке  ставшая   его  любовницей.
И держится  она около него  воплями,  угрозами   скандала,  угрозой  отравиться,  клеветой,  шантажом,  анонимными   письмами, а  главное  -  жалким  зрелищем  своей  болезни,  старости  и   изношенности.

И  самое  верное  средство – это  дать  ей  однажды  ногой  по  заднице  и выбросить  за  дверь  в  горизонтальном  положении».
(Копия   письма  Куприна    Ф. Д. Батюшкову  от 18  марта  1909 года  хранится   в  Отделе  рукописей  Института  русской  литературы  (Пушкинский  дом)   АН РСФСР. ФОНД 20, ед. хран.  15, 125. ХСб 1).

Очень смел  в  этом  письме   русский  писатель  Куприн.  Как было бы полезно для  русского народа, если бы  Куприн  в 1909 году  опубликовал это  письмо   или напечатал  бы подобную статью  в какой-либо газете  или  в   каком-либо  журнале.  Тогда ещё были  редакторы, которые  не  побоялись  бы опубликовать это письмо или  статью    известного писателя  Куприна.   Но Куприн  побоялся.  А ведь учился в военной  гимназии,   закончил кадетский корпус  и юнкерское  училище, служил офицером до    1894 года, имел десяток профессий, поднимался  на воздушном  шаре,  летал в 1910 на одном из   первых  аэропланов, не боялся свалиться с  неба  и разбиться. Изучал водолазное  дело и не боялся опускаться  на   морские глубины.  А   воплей  жидов  страшно  боялся.

В    конце письма к  Ф. Д. Батюшкову  Куприн  даёт   два указания. Первое:   «сиё  письмо, конечно,  не  для  печати,  ни для  кого,  кроме    Тебя».  И второе: «Меня  просит  (Рославцев)  подписаться  под   каким-то  протестом   ради  Чирикова. Я отказался. Спасибо  за ружьё».   Даже  ружьё  имеет писатель Куприн, а  жидов  боится.

И даже в этом своём письме Батюшкову Куприн, хотя и употребляет слово жиды, но он уже употребляет и слово "евреи".   

Рассказ   Куприна  «Жидовка»

Но  всё же один раз  Куприн  проявил твёрдость и не поддался  влиянию   жидов,  жидовствующих и трясущихся перед жидами  русских интеллигентов. В  журнале «Правда» в 1904 году был опубликован  рассказ Куприна    «Жидовка».  Куприну   настойчиво советовали изменить название.  Жидовская пресса может наброситься  на   него за это название.  Его  причислят к «черносотенцам»  и «реакционерам». Ему будут задавать  вопросы: «Не перешёл ли писатель Куприн в лагерь черносотенцев и  реакционеров?  Ведь просвещённый человек не может употреблять слово  «жид» и его производные».

Но Куприн категорически отказался изменить название  рассказа.

Приведу  несколько фрагментов из рассказа Куприна  «Жидовка». Фрагменты взяты из  Собрания сочинений  А. И. Куприна (М., 1971.   т. 3.  Стр. 337 – 354).   

Рассказ навеян впечатлениями того времени, когда Куприн служил в  полку на юге  России, где было множество поселений, наполненных жидами.  

Врач Кашинцев едет зимой на почтовых санях по  длинной снежной  дороге к месту службы.  Он получил новое назначение -  будет работать  младшим врачом в отдаленном  пехотном  полку.  Он едет несколько часов,  наконец,  приехали в какое-то село. «Жалкие домишки, придавленные   сверху тяжёлыми снежными шапками». Но можно немного отогреться,  поесть и  передохнуть. Ямщик подогнал сани  к постоялому двору  Мойши Хацкеля.
- Слухай, Мовша, до тебя пан приехал. Где ты тут?  
   «Откуда-то поспешно выскочил низенький, коренастый светлобородый еврей  в высоком картузе и в вязаной жилетке  табачного цвета. Он что-то  дожёвывал на ходу  и суетливо вытирал рот рукой…».
Кашинцев вошёл в  заведение Хацкеля,  удобно уселся,  принесли «еврейскую фаршированную  рыб», яйца, молоко.  Принесли и водки, хотя продавать водку было  запрещено.
«В это время мужик, лежащий за столом, вдруг поднял кверху  голову с раскрытым мокрым ртом и остекленевшими глазами и запел хриплым  голосом, причём у него в горле что-то щёлкало и хлюпало.

Хацкель  поспешно  подбежал к нему и затряс его за плечо.
-  Трохим…  Слушайте, Трохим… Я ж вас просил, шоб вы не разорялись. Вон и  пан обижается. Ну, выпили вы, и хорошо, и дай вам бог счастья, и идите к  себе до дому, Трохим!
-  Жиды! – заревел вдруг мужик  страшным голосом и изо всей силы треснул   кулаком по столу, -  жиды,  матери  вашей чёрт! Убь-бью!…
Он грузно упал головой  на стол  и забормотал»  (Стр. 342).  

-  Этля, принеси ещё рыбы!
«Из-за  занавески  вышла женщина и стала сзади прилавка, кутаясь с головой в  большой серый платок. Когда Кашинцев повернулся к ней лицом, ему  показалось, что  какая-то неведомая сила внезапно толкнула его в грудь и  чья-то холодная рука сжала его затрепетавшееся сердце…  Он никогда не  видел такой сияющей, гордой, совершенной красоты, и даже  не смел и  думать, что она может существовать на свете…
-  Кто это?  - шёпотом  спросил Кашинцев. Вот эта… -  он хотел по привычке  сказать  - жидовка, но запнулся, - эта женщина?  
-  Это пане, моя жинка  (Стр. 343).   

Хацкель заметил, что его жена произвела  сильное  впечатление на  пана-врача.  
-  А пан холостой или женатый?  - спросил Хацкель  с вкрадчивой осторожностью…  
-  А может, вы  пане, заночуете у нас в заезде?..  
-   Лучше ж, ей богу, заночуйте,  пане.  Куда пан поедет по такой  холодюке?.. Послушайте только, что я вам  скажу, пане  доктор… Тут есть  одна бывшая гувернантка…
«Одна  быстрая сумасшедшая мысль   блеснула у  Кашинцева. Он украдкой, воровато взглянул на Этлю, которая равнодушно,  как будто не понимая, о чём идёт разговор между её мужем и гостем,  глядела издали в запорошенное белое окно, но ему в ту же минуту стало  стыдно».

Кашинцев, расслабленный от тепла и водки, мечтательно думал об этой женщине.
«В  чём счастье? – спросил самого себя  Кашинцев и тот час же ответил:  -   Единственное счастье – обладать такой женщиной, знать, что эта  божественная красота – твоя. Гм…  пошлое, армейское  слово – обладать,  но что в сравнении с этим всё остальное в жизни: служебная карьера,  честолюбие, философия, известность, твёрдость убеждений, общественные  вопросы?..».  
«Никогда ещё  Кашинцев  не испытывал  такого  удовольствия мечтать, как теперь,  когда разнеженный теплом и сытостью,  он сидел, опираясь  спиной о стену и вытянув вперёд ноги…».  

Но  вдруг  прибыл пристав, и нагнал на всех страху.  На пьяного конокрада   Трохима, которого вышвырнул за дверь.  На Хацкеля и его жену, которые   нарушали закон, запрещающий торговать контрабандной водкой…
-  Ты!..  – закричал  пристав, сердито сверкая глазами на Этлю. – Водкой  торгуешь? Беспатентно? Конокрадов принимаешь? См-мот-три! Я т-тебя   зак-катаю!  
«Женщина  уродливо подняла кверху плечи, совсем склонила  набок голову и с жалостным  и покорным  выражением  закрыла глаза,   точно ожидая удара   сверху.  Кашинцев   почувствовал, что цепь его  лёгких,  приятных и важных мыслей внезапно разбилась и больше не  восстановиться, и ему стало неловко, стыдно  перед самим собой за эти  мысли…».  

Пристав подсел  к Кашинцеву.  Приказал Хацкелю принести  из саней кожаный ящик с припасами.
  - Я им всем  отец, но отец строгий, - продолжал  пристав, внушительно   приподняв кверху указательный палец. – Поставь ящик на стол, Хацкель,  вот так.  Я строг, это действительно,  я себе не   позволю на шею  сесть,  как другие, но зато я знаю наизусть каждого из своих…   хе-хе-хе…  так  сказать, подданных. Видали сейчас мужичонку?  Это  ореховский  крестьянин Трофим, по-уличному Хвост. Вы думаете, я не знаю,  что он конокрад? Знаю великолепно. Но до времени я молчу, а в одно  прекрасное  майское утро – чик!..  и Трофим Хвост изъят  из  употребления.  Вот поглядите вы на этого самого Хацкеля. Не правда ли, пархатый жидишка? А я, поверьте, знаю, чем он, каналья, дышит. Что? Неверно я говорю, Хацкель?  
             - Ой, боже мой, разве ж пан полковник может говорить  неправду! -  Выкрикнул  Хацкель с подобострастной укоризной. – Мы все,  сколько нас есть, бедных, несчастных еврейчиков, постоянно молимся богу  за пана пристава.  Мы так и говорим промеж себя: «Зачем нам родной отец,  когда наш добрый, любимый господин  пристав нам лучше всякого родного   отца?..»   (Стр. 352).   

«Кашинцеву было грустно, и  стеснительно, и тоскливо. Украдкой он взглядывал иногда на Этлю, которая  шёпотом оживлённо разговаривала за прилавком со своим мужем.   Фантастическое обаяние точно сошло с неё.  Что-то жалкое, приниженное,  ужасное своей будничной современностью чувствовалось теперь в её лице,  но оно всё-таки было по-прежнему трогательно прекрасно.
-   А… а!  Вот вы куда нацелились!  - лукаво сказал вдруг пристав, прожёвывая   курицу и сочно шевеля  своими гибкими, влажными  губами. – Хорошенькая  жидовочка.  Что?  
-   Необыкновенно  красива. Прелесть!  - невольно  вырвалось у Кашинцева.
-   Н-д-а…  Товар… Н-но!.. – Пристав развёл руками, деланно вздохнул и закрыл на  секунду глаза. – Но ничего  не поделаешь.  Пробовали.  Нет никакой   физической возможности. Нельзя…  Хоть видит око…  Да  вот, позвольте, я  его сейчас  спрошу. Эй, Хацкель, кимер…  (353).
 

(продолжение  следует)

Error

Anonymous comments are disabled in this journal

default userpic

Your reply will be screened

Your IP address will be recorded